Неточные совпадения
Сомненья нет: увы! Евгений
В Татьяну, как дитя, влюблен;
В тоске любовных помышлений
И
день и ночь
проводит он.
Ума не внемля строгим пеням,
К ее крыльцу, стеклянным сеням
Он подъезжает каждый
день;
За ней он гонится, как тень;
Он счастлив, если ей накинет
Боа пушистый на плечо,
Или коснется горячо
Ее руки, или раздвинет
Пред нею пестрый полк ливрей,
Или платок подымет ей.
Враги! Давно ли друг от друга
Их жажда крови
отвела?
Давно ль они часы досуга,
Трапезу, мысли и
делаДелили дружно? Ныне злобно,
Врагам наследственным подобно,
Как в страшном, непонятном сне,
Они друг другу в тишине
Готовят гибель хладнокровно…
Не засмеяться ль им, пока
Не обагрилась их рука,
Не разойтиться ль полюбовно?..
Но дико светская вражда
Боится ложного стыда.
Я был рожден для жизни мирной,
Для деревенской тишины:
В глуши звучнее голос лирный,
Живее творческие сны.
Досугам посвятясь невинным,
Брожу над озером пустынным,
И far niente мой закон.
Я каждым утром пробужден
Для сладкой неги и свободы:
Читаю мало, долго сплю,
Летучей славы не ловлю.
Не так ли я в былые годы
Провел в бездействии, в тени
Мои счастливейшие
дни?
Теперь можно бы заключить, что после таких бурь, испытаний, превратностей судьбы и жизненного горя он удалится с оставшимися кровными десятью тысячонками в какое-нибудь мирное захолустье уездного городишка и там заклекнет [Заклекнуть — завянуть.] навеки в ситцевом халате у окна низенького домика, разбирая по воскресным
дням драку мужиков, возникшую пред окнами, или для освежения пройдясь в курятник пощупать лично курицу, назначенную в суп, и
проведет таким образом нешумный, но в своем роде тоже небесполезный век.
— Позвольте вам вместо того, чтобы
заводить длинное
дело, вы, верно, не хорошо рассмотрели самое завещание: там, верно, есть какая-нибудь приписочка. Вы возьмите его на время к себе. Хотя, конечно, подобных вещей на дом брать запрещено, но если хорошенько попросить некоторых чиновников… Я с своей стороны употреблю мое участие.
— А кто их
заводил? Сами завелись: накопилось шерсти, сбыть некуды, я и начал ткать сукна, да и сукна толстые, простые; по дешевой цене их тут же на рынках у меня и разбирают. Рыбью шелуху, например, сбрасывали на мой берег шесть лет сряду; ну, куды ее
девать? я начал с нее варить клей, да сорок тысяч и взял. Ведь у меня всё так.
— Да никакого толку не добьетесь, — сказал проводник, — у нас бестолковщина. У нас всем, изволите видеть, распоряжается комиссия построения, отрывает всех от
дела, посылает куды угодно. Только и выгодно у нас, что в комиссии построения. — Он, как видно, был недоволен на комиссию построенья. — У нас так заведено, что все
водят за нос барина. Он думает, что всё-с как следует, а ведь это названье только одно.
— Да нет, братец, я уж двадцать раз вам повторял: не
возите больше. У меня материалу столько накопилось, что
девать некуда.
Прежде, покамест был помоложе, так мне казалось, что все
дело в деньгах, что если бы мне в руки сотни тысяч, я бы осчастливил множество: помог бы бедным художникам,
завел бы библиотеки, полезные заведения, собрал бы коллекции.
На другой
день Чичиков
провел вечер у председателя палаты, который принимал гостей своих в халате, несколько замасленном, и в том числе двух каких-то дам.
Выдумали, что в деревне тоска… да я бы умер от тоски, если бы хотя один
день провел в городе так, как
проводят они!
Ей-<ей>,
дело не в этом имуществе, из-за которого спорят и режут друг друга люди, точно как можно
завести благоустройство в здешней жизни, не помысливши о другой жизни.
В иной
день какой-нибудь, не известный никому почти в дому, поселялся в самой гостиной с бумагами и
заводил там кабинет, и это не смущало, не беспокоило никого в доме, как бы было житейское
дело.
Казбич остановился в самом
деле и стал вслушиваться: верно, думал, что с ним
заводят переговоры, — как не так!.. Мой гренадер приложился… бац!.. мимо, — только что порох на полке вспыхнул; Казбич толкнул лошадь, и она дала скачок в сторону. Он привстал на стременах, крикнул что-то по-своему, пригрозил нагайкой — и был таков.
Первый
день я
провел очень скучно; на другой рано утром въезжает на двор повозка… А! Максим Максимыч!.. Мы встретились как старые приятели. Я предложил ему свою комнату. Он не церемонился, даже ударил меня по плечу и скривил рот на манер улыбки. Такой чудак!..
Вечером я имел с ним длинное объяснение: мне было досадно, что он переменился к этой бедной девочке; кроме того, что он половину
дня проводил на охоте, его обращение стало холодно, ласкал он ее редко, и она заметно начинала сохнуть, личико ее вытянулось, большие глаза потускнели.
— Вот что, вот какое у меня до тебя
дело… — сказал Раскольников,
отводя Разумихина к окошку…
Ну что будет, если в самом
деле тебя завтра в больницу
свезут?
К пище почти равнодушен, но что эта пища, кроме воскресных и праздничных
дней, так дурна, что, наконец, он с охотой принял от нее, Сони, несколько денег, чтобы
завести у себя ежедневный чай; насчет всего же остального просил ее не беспокоиться, уверяя, что все эти заботы о нем только досаждают ему.
Но теперь, странное
дело, в большую такую телегу впряжена была маленькая, тощая саврасая крестьянская клячонка, одна из тех, которые — он часто это видел — надрываются иной раз с высоким каким-нибудь возом дров или сена, особенно коли воз застрянет в грязи или в колее, и при этом их так больно, так больно бьют всегда мужики кнутами, иной раз даже по самой морде и по глазам, а ему так жалко, так жалко на это смотреть, что он чуть не плачет, а мамаша всегда, бывало,
отводит его от окошка.
А не
возить детей!» Ну, мне-то наплевать, да и
дела нет: логично аль не логично сами себя они утешают!
Дверь в залу запиралась; Свидригайлов в этой комнате был как у себя и
проводил в ней, может быть, целые
дни.
Я не старалась, бог нас
свел.
Смотрите, дружбу всех он в доме приобрел:
При батюшке три года служит,
Тот часто бе́з толку сердит,
А он безмолвием его обезоружит,
От доброты души простит.
И между прочим,
Веселостей искать бы мог;
Ничуть: от старичков не ступит за порог;
Мы ре́звимся, хохочем,
Он с ними целый
день засядет, рад не рад,
Играет…
С тобой всю славу
разделю:
Конюшню, как дворец огромный,
Построить для тебя велю,
А летом
отведу луга тебе поёмны...
Когда-то вздумалось Мышам себя прославить
И, несмотря на кошек и котов,
Свести с ума всех ключниц, поваров,
И славу о своих
делах трубить заставить
От погребов до чердаков...
Что
делом, не
сведя конца,
Не надобно хвалиться.
Сосед ему протягивает лапу,
И, слово-за-слово, знакомятся они,
Потом дружатся,
Потом не могут уж расстаться
И целые
проводят вместе
дни.
Чижа захлопнула злодейка-западня:
Бедняжка в ней и рвался, и метался,
А Голубь молодой над ним же издевался.
«Не стыдно ль», говорит: «средь бела
дняПопался!
Не
провели бы так меня:
За это я ручаюсь смело».
Ан смотришь, тут же сам запутался в силок.
И
дело!
Вперёд чужой беде не смейся, Голубок.
И вдруг она опять стала покойна, ровна, проста, иногда даже холодна. Сидит, работает и молча слушает его, поднимает по временам голову, бросает на него такие любопытные, вопросительные, прямо идущие к
делу взгляды, так что он не раз с досадой бросал книгу или прерывал какое-нибудь объяснение, вскакивал и уходил. Оборотится — она
провожает его удивленным взглядом: ему совестно станет, он воротится и что-нибудь выдумает в оправдание.
Весь этот
день был
днем постепенного разочарования для Обломова. Он
провел его с теткой Ольги, женщиной очень умной, приличной, одетой всегда прекрасно, всегда в новом шелковом платье, которое сидит на ней отлично, всегда в таких изящных кружевных воротничках; чепец тоже со вкусом сделан, и ленты прибраны кокетливо к ее почти пятидесятилетнему, но еще свежему лицу. На цепочке висит золотой лорнет.
Но поведу твоего Андрея, куда ты не мог идти… и с ним будем
проводить в
дело наши юношеские мечты».
Но, смотришь, промелькнет утро,
день уже клонится к вечеру, а с ним клонятся к покою и утомленные силы Обломова: бури и волнения смиряются в душе, голова отрезвляется от дум, кровь медленнее пробирается по жилам. Обломов тихо, задумчиво переворачивается на спину и, устремив печальный взгляд в окно, к небу, с грустью
провожает глазами солнце, великолепно садящееся на чей-то четырехэтажный дом.
Андрей часто, отрываясь от
дел или из светской толпы, с вечера, с бала ехал посидеть на широком диване Обломова и в ленивой беседе
отвести и успокоить встревоженную или усталую душу, и всегда испытывал то успокоительное чувство, какое испытывает человек, приходя из великолепных зал под собственный скромный кров или возвратясь от красот южной природы в березовую рощу, где гулял еще ребенком.
Только не было дремоты, уныния у них; без скуки и без апатии
проводили они
дни; не было вялого взгляда, слова; разговор не кончался у них, бывал часто жарок.
Как зорко ни сторожило каждое мгновение его жизни любящее око жены, но вечный покой, вечная тишина и ленивое переползанье изо
дня в
день тихо остановили машину жизни. Илья Ильич скончался, по-видимому, без боли, без мучений, как будто остановились часы, которые забыли
завести.
— Не бойся за меня, — успокоивала она, — ma tante уехала на целый
день; дома только няня знает, что меня нет, да Катя.
Проводи меня.
«Увяз, любезный друг, по уши увяз, — думал Обломов,
провожая его глазами. — И слеп, и глух, и нем для всего остального в мире. А выйдет в люди, будет со временем ворочать
делами и чинов нахватает… У нас это называется тоже карьерой! А как мало тут человека-то нужно: ума его, воли, чувства — зачем это? Роскошь! И проживет свой век, и не пошевелится в нем многое, многое… А между тем работает с двенадцати до пяти в канцелярии, с восьми до двенадцати дома — несчастный!»
В одно прекрасное утро Тарантьев перевез весь его дом к своей куме, в переулок, на Выборгскую сторону, и Обломов
дня три
провел, как давно не
проводил: без постели, без дивана, обедал у Ольгиной тетки.
«Прошу покорнейше! — трусливо подумал Обломов. — В самом
деле, эти грамотеи — всё такой безнравственный народ: по трактирам, с гармоникой, да чаи… Нет, рано школы
заводить!..»
— Боже мой! — говорил Обломов. — Да если слушать Штольца, так ведь до тетки век
дело не дойдет! Он говорит, что надо начать строить дом, потом дорогу, школы
заводить… Этого всего в целый век не переделаешь. Мы, Ольга, вместе поедем, и тогда…
Без
дела, сами знаете,
Возить казну крестьянину
Проселком не рука...
Чуть
дело не разладилось.
Да Климка Лавин выручил:
«А вы бурмистром сделайте
Меня! Я удовольствую
И старика, и вас.
Бог приберет Последыша
Скоренько, а у вотчины
Останутся луга.
Так будем мы начальствовать,
Такие мы строжайшие
Порядки
заведем,
Что надорвет животики
Вся вотчина… Увидите...
— Певец Ново-Архангельской,
Его из Малороссии
Сманили господа.
Свезти его в Италию
Сулились, да уехали…
А он бы рад-радехонек —
Какая уж Италия? —
Обратно в Конотоп,
Ему здесь делать нечего…
Собаки дом покинули
(Озлилась круто женщина),
Кому здесь
дело есть?
Да у него ни спереди,
Ни сзади… кроме голосу… —
«Зато уж голосок...
Если сия наука была ему любезна, если многие
дни жития своего
провел он в исследовании истин естественности, но шествие его было шествие последователя.
Жестокость времени он одолевает бодрственно; часы, на упокоение определенные,
проводит в трудах; во
дни, на веселие определенные, оного чуждается.
— В неделе-то, барин, шесть
дней, а мы шесть раз в неделю ходим на барщину; да под вечером
возим оставшее в лесу сено на господский двор, коли погода хороша; а бабы и девки для прогулки ходят по праздникам в лес по грибы да по ягоды.
Проводив жену наверх, Левин пошел на половину Долли. Дарья Александровна с своей стороны была в этот
день в большом огорчении. Она ходила по комнате и сердито говорила стоявшей в углу и ревущей девочке...
Весь
день этот, за исключением поездки к Вильсон, которая заняла у нее два часа, Анна
провела в сомнениях о том, всё ли кончено или есть надежда примирения и надо ли ей сейчас уехать или еще раз увидать его. Она ждала его целый
день и вечером, уходя в свою комнату, приказав передать ему, что у нее голова болит, загадала себе: «если он придет, несмотря на слова горничной, то, значит, он еще любит. Если же нет, то, значит, всё конечно, и тогда я решу, что мне делать!..»
— Очень благодарю вас. Я и не видала, как
провела вчерашний
день. До свиданья, графиня.
Но Константину Левину скучно было сидеть и слушать его, особенно потому, что он знал, что без него
возят навоз на неразлешенное поле и навалят Бог знает как, если не посмотреть; и резцы в плугах не завинтят, а поснимают и потом скажут, что плуги выдумка пустая и то ли
дело соха Андревна, и т. п.